суббота, 30 декабря 2017 г.

ПРОСТО БУКВЫ - 1. Пупсик в байковом чепчике.

  
Записка. Прочитать обязательно!

     Вот, собственно, она - записка: "Я, блогерша Ирина Макарова, начинаю новую серию сообщений. Это будет... Это будут... Пусть это будут рассказы - самый необязательный жанр. Ой, как я не люблю обязательств и задолженностей! 

     Эти сообщения будут помечены словами "ПРОСТО БУКВЫ", чтобы любители рукоделия, ожидающие новые одеяла и проч., случайно не зашли, не разочаровались и не соскучились".
_____________________________________________


ПУПСИК В БАЙКОВОМ ЧЕПЧИКЕ.

      Алёнка была маленькая. Ей исполнилось четыре года, и она нажила ещё половинку. Распознавать и оценивать возраст она ещё не научилась, хотя часто смотрела на себя в зеркало и любила разглядывать людей. Мамины двадцать восемь казались ей чем-то вроде земли от горизонта до горизонта - это что-то большое и странное, до чего идти и не дойти, - а дедушкин юбилей она вообще не поняла. От юбилея остались подарки: дедушке - свои, Алёнке - свои. Это уж она поняла!

     Тётя Наталья привезла огромную конфету - "Гулливер". Размером с шоколадку, а - конфета. "Всё сразу не ешь!" - в голос сказали мама и бабушка. "Съем!" - подумала Алёнка, потому что важнее конфеты был фантик.

     Тётя Наталья была круглой, душистой и румяной. Говорила она скороговоркой, часто дыша и глотая слова. А ещё она любила пить чай из блюдечка и обниматься.

     Гулливер - загадочное слово. Вообще, с тётей Натальей было связано много странных слов. Она была Алёнкиной крёстной. "Что такое крёстная?" - спросила Алёнка. - "Ну, крёстная мать". - "Нет, мать у меня - Надя!" - обиделась Алёнка. "Это только так говорится. Тётя Наталья тебя крестила". - "???" - " Рядом с купелью стояла, когда тебя батюшка крестил. В церкви..." И разговор как-то сам собою заглох, потому что взрослые осознали, что они в этом таинстве понимают не больше алёнкиного, а Алёнка догадалась, что расспрашивать и выяснять подробности у них бесполезно, потому что они и сами не понимают что говорят. Тётя Наталья - мать Алёнки?.. Она - мать Шурика!

     Тётя Лида и Эдуард привезли Алёнке пластмассовую корзинку с котятами. У котят были нарисованные круглые глаза, усики, бантики, и они пищали, если на них нажимать. Алёнка уже знала, что вытаскивать котят из корзинки не надо: у них нет ножек и хвостиков. Она уже разломала такого котёнка, который сидел и пищал в ботинке, и помнила своё разочарование. Название этого чувства она ещё не знала, но явственно ощутила холод и тошноту. Хуже, чем обида после ссоры, противно как-то. Правда, пищалка осталась и пищала до сих пор. Жёлтенькая.

     Тётю Лиду и Эдуарда все любили и почему-то жалели. Эдуарда так и называли - Эдуард. Эдуард - только так. И маленькая Алёнка тоже поддерживала эту традицию. Там была какая-то семейная история - Алёнка мало что поняла. Поняла, что у Лиды был первый муж и он умер. Лида долго жила одна и всё время плакала. Потом она встретила Эдуарда молодого. Бабушка так и говорила - "молодого". Лида приезжала к бабушке, долго с ней говорила и опять плакала. Бабушка посоветовала ей хорошее. Лида вышла замуж за Эдуарда, и они с тех пор не расставались. Так и ходили, сидели, ели и одевались вместе. Эдуард был хороший, и все его полюбили.

     Эдуард скучал без жены и всё время спрашивал "А где Лида?", даже если Лида отбегала за хлебом или удалялась по нужде. Все смеялись, подшучивали над Эдуардом, но было заметно, что им нравится такая забота. "Ты без неё прямо жить не можешь!".  И, если в кино кто-нибудь говорил "Я без тебя жить не могу", Алёнка знала, что он хочет быть как Эдуард и всё время спрашивать "Где моя жена?", и чтобы ему отвечали "В туалет пошла". 

     А ещё Эдуард хорошо пел и играл на баяне. Он пел не так как все, а как в телевизоре - длинно, правильно и громко. Когда взрослые сидели за столом, то обязательно наступал момент, когда женщины просили Эдуарда спеть "Златые горы". И он начинал - без разгона, сразу, оглушительно громко и тряся головой. Когда подхватившие его женщины добирались до слов "Оставь, Мария, мои стены" - они уже были красные и едва не падали.

     Дядя Андрюша и Лариса принесли Алёнке карандаши "Искусство". Все знали, что Алёнка предпочитает "Искусство": там был розовый карандаш. И коробочка была красивая, белая, с серыми пятнышками. И новенькие карандаши были уже заточены: остренькие, правильные, одинаковые. А альбом у Алёнки уже был - и не тоненький на двенадцать листов, а толстый с негнущейся картонной обложкой. 

     Алёнка побаивалась новую Ларису. Когда дядя Андрюша на ней женился, он на спор смыкал свои пальцы на её талии: сначала обмерял Алёнкин животик, на забывая пощекотать его пальчиком, а потом переносил кружок из пальцев на Ларисину талию. А все по очереди проверяли, коснулись ли друг друга самые длинные средние пальцы. Лариса стеснялась, но громко смеялась. Алёнке нравилось, как на смеющейся девушке качались и блестели золотые серёжки колечками. А сейчас Лариса стала толстая и некрасиво одетая: голубая кофточка не сходилась на её животе. Все кружились около новой Ларисы и долго искали место, куда бы её посадить. Она - толстая Лариса - сегодня даже колбасу на стол не резала, всё сидела. 


      Потом приходили новые гости, и Алёнка получила большой красно-синий карандаш, крошечные карусели с крошечными зайцами, мячик с полосками, белые гольфы с помпонами, акварельные краски с кисточкой и шоколад своего имени... Все смеялись и в сотый раз выясняли, Алёнку ли назвали в честь шоколада, или же шоколад - в честь нашей Алёнки. Мама непременно вступалась и с жаром доказывала, что это её и только её выбор, хотя для первой дочки и внучки предлагались разные и очень красивые имена: Иринка, Оленька, Светлана...


      Но взрослые заметили и особо оценили подарок бабы Ани: кричали, махали руками, заставляли Алёнку примерять, ходить туда-сюда и рассказывать, как ей хорошо. Баба Аня привезла валенки. Сколько себя Алёнка помнила - столько взрослые искали ей валенки. Фабричные не годились: они не держали тепло и были жёсткие. Алёнка в них ходить не могла. Раз и навсегда было решено покупать валенки, валяные дома, мастером, из своей шерсти, на два размера больше, под два носка. Однажды мама не выдержала и принесла домой сапожки в коробочке. Алёнке они очень понравились, особенно коробочка; но бабушка с дедушкой общупали все сапоги внутри и снаружи, по очереди засовывая в голенища руки и водя пальцами по швам, и вынесли приговор: "Она в них замёрзнет. Если только до ноября". 


     Алёнке бабы Анины валенки тоже понравилось: они были беленькие, и дедушка сразу же отвернул им голенища. Красота! Он потом ещё кожаные пяточки нашьёт - будут вообще заглядение! Алёнка тут же попробовала покататься в валенках по скользким, покрашенным рыжим суриком полам, по получила выговор от бабушки. А это высшая мера. Главнее бабушки никого нет. Но валенки Алёнка не сняла, так и встречала новых гостей - с розовыми бантами на голове и в валенках. Баба Аня была довольна и переглядывалась с бабушкой. Они как будто сообщали себе и окружающим, что, мол, только они - бабушки - знают самую глубокую и коренную правду жизни, среди постулатов которой было непременное "Ребёнку нужны валенки, и именно домашней валки". 


     Потом были ещё гости, ещё... В доме стало тесно, душно, весело. Люди группами и по-одиночке ходили туда-сюда, из комнаты в комнату, из комнат в кухню, из кухни в терраску, из терраски на большое крыльцо, с крыльца в дедушкин сарай, где было много интересного, потом в отцовский гараж, где стояла "Ява", бегали в палатку за хлебом, кто-то вызвался сходить в дальний магазин и пошёл, захватя электрический фонарик... Заходили и оставались соседи: Скворцовы, Терёшины, Танька Николаева (жена Николая), Танька беленькая, дед Сергей... Пришли дедушкины "мужики из бригады", где он был бригадиром. Ой, как нравилось Алёнке это слово - "бригадир": она смотрела кино по телевизору, где бригадир заряжал пушку и высокого поднимал руку. Дедушкины фотографии в военной форме и медали в коробочке подсказывали Алёнке, что именно этим дед и занимается.


     Сначала все разговаривали, шутили, смеялись. Потом все сели за стол. Ели, пили, пели. Бабушка время от времени выходила на кухню и приносила то огромную сковороду с шипящей печёнкой, то блюдо с душистой картошкой, то лотки с холодцом. Эдуард играл на баяне. Были обязательные "Златые горы", "Хасбулат удалой" и "Поедем, красотка, кататься". Молодые просили что-нибудь современное, и Эдуард играл "Сняла решительно" и "Потолок ледяной". Потом все просили молодых: "Ну покажите вашу летку-еньку!". И в змейку выстроились мама, папа, Андрюша, Лида, Виктор с Мариной, Шурик и Танька беленькая. Лариса сегодня не плясала, хотя все знали, что она это делает лучше всех. Она и приучила. 


     У Алёнки было много дел. Сначала она бегала с Шуриком, но потом он ушёл со взрослыми смотреть мотоцикл. Потом она была занята с Инкой, а потом играла в уголке с тихонькой Викой, игнорируя Инку, которая воображала и хвасталась, что уже ходит в школу, и всё время повторяла неведомое Алёнке слово "прописи". 


     Новые игрушки она сложила в свой уголок, который никто не трогал и не переносил, даже когда приезжали гости. Чтобы детям было тепло, бабушка положила на пол ватное одеяло. Инка сдалась и тоже присела. 


     Когда взрослые убрали со стола, достали заветный мешочек и разложили таблички для лото, дети уже спали. Их унесли на кровать и положили не раздевая. Из Алёнкиной ручки попытались вытащить резинового пупса, но она продрала глаз и вякнула. Пупса оставили.


     Когда вспыхнули и угасли яркие всполохи радости от обладания подарками, когда появилось и окрепло осознание того, что они "мои", Алёнка успокоилась и провела ревизию своего счастья. Главным богатством был, конечно же, он - мягонький резиновый комочек. Пупс умещался в ладошку, поддавался нажиму пальчиков и теплел.

     О, она была большим знатоком пупсиков! Выше всего в их среде ценились резиновые пупсы, у которых крутились ручки и ножки. Девочки ставили их на самое первое место. Самое первое. Но такие куклы были редкостью, и красивый пупс с подвижными членами и - аж завидки берут! - крутящейся головой был лишь у Светы. Но он такой был один - это раз, а Светка была жадиной - это два; и девочки исключили эту невидаль из общего правила. Потом шли резиновые голыши, у которых подвижными были ручки; потом - просто резиновые; чуть ниже этого уровня - пластмассовые с крутящимися конечностями; и в самом низу барахтались пластмассовые с неподвижными членами. Были ещё пупсы с прилипшими к телу ручками-ножками. Этих нельзя было одевать. Только купать и пеленать. Они были ниже приемлемого уровня. Иметь их было не зазорно, но особого внимания это не заслуживало. Как варежки или сосательные конфеты - есть и есть. У всех есть. 
    
     Алёнка очень хотела резинового пупса с подвижными ручками. Она знала, что таких привозили в их магазин: у двух девочек в группе они появились в один день. И когда с утра юбилейного дня они с мамой пошли покупать дедушке подарок (бабушка наказала: никаких сувениров и безделушек! никаких электробритв! тёплую рубашку в клеточку или кожаный ремень вот такой ширины), то Алёнка надеялась. Она старательно делала вид, что очень заинтересована в выборе подарка; и когда мамина знакомая продавщица пододвинула к Алёнкиному носу три рубашки в шуршащих пакетах, Алёнка деловито показала на синюю с голубыми клеточками. Но она уже спиной чувствовала: он - есть, он - здесь! У неё даже потяжелел и нагрелся затылок - так она его чувствовала. Вон там, в левом углу, под стеклом, рядом с другими игрушками и необходимыми всякому ребёнку мелочами лежит её счастье. Продавщица была прекрасной: она предложила маме завернуть рубашку в красивую бумагу, и мама согласилась. Они стали разговаривать, разговаривать, и иногда наклонялись друг к другу, чтобы никто не подслушал их секреты... Алёнка ускользнула, и, делая маленькие шажки по каменному полу и трогая в такт шагам витринное стекло, подобралась к левому углу. Вот он! Есть! В лоб так сильно ударило, как будто в него попал летящий мячик.

     Алёнка, выбирая рубашку, уже оценила продавщицу как прекрасную. О, прекрасная тётенька! Она подошла к Алёнке и спросила: "Ну что тебе приглянулось?". Мама ещё не остыла от беседы с ней и сказала весело: "Давай и тебе что-нибудь купим!". Ничего себе, даже просить не надо! Продавщица выдвинула на себя поддон витрины и взяла в руки пупсика. Соседнего - в блестящем стёганом одеяльце, перетянутом атласной ленточкой, и в отороченном кружевом белом чепчике. "Вот этого?". Но Алёнка уже успела разглядеть, что пупсик в одеяльце был пластмассовым. Она потупилась, замотала головой и громко произнесла: "Нет!". Мама с продавщицей вздрогнули и выпучили глаза. "А чего же ты хочешь?" - "Вот этого!". И Алёнка показала на голого пупса, у которого не только одеяльца - чепчика не было. "Надо же, какая сознательная!" - "Что ты!". И действительно, голый пупсик стоил 50 копеек, а в одеяльце - целый рубль.

     Какие вы глупые, взрослые! Вы ничего не понимаете. Голый пупсик - резиновый, с крутящимися ручками. Ео можно мять и одевать. Ну как вам это объяснить? Никак. Алёнка же выбрала самого лучшего в мире пупса! И внутри Алёнки защекотала тайна: она всех обманула. Было немного стыдно, но то сладостное чувство, которое разлилось внутри Аленки и заняло весь её объём, было сильнее. Оно грело и веселило. Алёнка даже не заметила, как похолодало, и мама раз пять подтягивала ей шарфик и запихивала внутрь воротника шапкины ушки...

     ... Потом было шумное воскресенье. Гости просыпались, одевались, умывались, завтракали, уезжали. Звучало смешное слово "на посошок". Все громко целовались. Мужчины жали друг другу руки и долго трясли ими, как будто это игра такая. Все ещё раз поздравляли дедушку и обещали написать или приехать. Бабушка всякий раз выходила на крыльцо, укутавшись серой мохнатой шалью, и махала-махала рукой... Эдуард разрешил Алёнке потрогать кнопочки баяна и даже растянул меха, чтобы звучало. Толстая Лариса долго обнимала Алёнку и вглядывалась в её лицо, как будто оно было новым. Андрюша попытался подбросить Алёнку к потолку, как делал это раньше, но не смог. "Ну и выросла ты, королева Шантеклера!". Все смеялись и говорили: "Скоро натетёшкаешься. Ещё руки отвалятся".

     Алёнка была занята беготнёй и прощанием, и так и не успела наиграться подаренной мамой игрушкой. Что она смогла - так это подержать её в руке и несколько раз нажать на резиновый живот. Нажимается!

     После воскресенья наступил рабочий день. Алёнка не любила рабочий день: надо было идти в детский сад. Когда Алёнке исполнилось четыре года - только тогда появилось место в детском саду, и только на пятидневку. Алёнка представляла себе это место как стульчик и почти не ошиблась: у неё в саду появились стульчик, столик, за которым она сидела ещё с тремя ребятишками, шкафчик с нарисованной вишенкой, и своя особая раскладушка - в первом ряду напротив окна. 

     ... Они проспали. Мама бегала как угорелая. Бабушка её спрашивала: "Ты чего бегаешь как угорелая?". Но мама не унималась. Кофточку она не погладила, хотя была чистюлей из чистюль, расплескала воду вокруг умывальника и схватила с верёвки у печки старые штопаные варежки, которые дочка носила только дома. Когда они переходили железнодорожные пути, и уже показалась остановка автобуса, Алёнка вздрогнула всем телом, оцепенела и закричала во весь голос: "Ма-ма! Пупсика забыли!!!".

     Угорелая мама не поняла что случилось. Не могла. А случилась беда. Что-то улетело из Алёнки, покинуло её, бросило. Она смотрела кино про героев, и там говорили "силы покинули его", и под громкую музыку герой ронял голову. "Наверное, это силы покинули меня", - подумала девочка. Она расслабила мышцы и стала не в такт махать руками и даже подволакивать ноги. Она перестала держать не то что улыбку, а всякое выражение лица. "Закрой рот!" - пыталась навести порядок мама, не любившая беспорядка в ни в чём. Зря. Алёнки не было - силы покинули. Осталось тельце какой-то непонятной девочки, которой незачем было идти в детский сад и нечем было жить целую неделю. Алёнкины глаза перестали видеть. А раньше они видели: красивые деревья вдоль дороги, которые день ото дня меняли свой цвет, непонятные дорожные знаки в красных рамочках, капельки на окошке автобуса, которые дрожали и скатывались рывками по кривым дорожкам, чужих мам в разноцветных шапочках, печатный киоск со ставнями, похожий на сказочный домик, жёлтое здание почты с колоннами, высокую водонапорную башню, облака... "Ничего не вижу". Она перестала чувствовать, и сразу всеми чувствами. А раньше она чувствовала: холодные гладкие поручни автобуса, колечко на маминой правой руке, густой запах внутри автобуса, когда на главную бензиновую ноту накладывались ароматы духов, папирос, резины, дерматина и слегка дурманящего запаха ношеных меховых воротников. "Алёнка, чего смурная такая? Здорово, Надь!"...

     Сегодня была смена любимой Алёнкиной воспитательницы - молодой, весёлой и доброй. "Что случилось?" - сразу поняла Галина Николаевна. "Да куклу забыли!" - объяснила торопливая мама. И воспитательница целый день списывала Алёнкину тоску на эту причину. Она поставила себе задачу "отвлечь ребёнка", но к девяти часам вечера поняла, что педагогика не всесильна. По итогам своего эксперимента умная Галина Николаевна сделала вполне корректный научный вывод: некоторые четырёхлетние дети не поддаются примитивным приёмам манипуляции, а требуют душевного общения.  И она душевно уложила Алёнку спать: "Всё будет хорошо, Леночка". Алёнка посмотрела в её глаза и заметила, как что-то грустное, тоскливое, страшное и одинокое скользнуло по их блестящей поверхности и спряталось в чёрных зрачках. "Она, наверное, тоже что-то забыла или потеряла", - подумала девочка. И не ошиблась.

     Алёнка тоже была занята целый день: она наблюдала за новой собой - девочкой без сил. Что такое одиночество и отчаяние - она знала. Но их приступы проходили через полчаса после маминого ухода. Алёнка знала, что надо немного поплакать у шкафчика, дать умыть себя холодной водой, а потом пройти в группу и сесть на коленки на мягкий ковёр. А если расчесать большую говорящую Марину или добыть заводящуюся обезьяну - то всё проходило. А потом можно было поиграть с девочками в "Кони-кони-кони-кони. Мы сидели на балконе", "Бояре, а мы к вам пришли" или "Я садовником родился". Всегда находились какие-нибудь дела. Колечки можно было из фантиков делать...

     Но сегодня всё было по-другому. Алёнка вдруг почувствовала, что у Марины липкие и вонючие волосы, и они совсем не расчёсываются. А ещё эта Марина была очень тяжёлой. Она отошла к этажерке и взяла книжку с картинками. Картинки плясали, смешивались друг с другом, и смысла в них не было никакого. На обед был любимый куриный суп, а не молочный с пенкой, на ужин - макароны с душистым сыром, но их вкуса Алёнка не узнала. А когда Галина Николаевна уложила её спать, Алёнка вдруг поняла, что у неё больная подушка...

     Утром пришла вторая воспитательница - взрослая, собранная и деловитая Мария Семёновна. "Леночка, побыстрее одевайся! Все уже оделись. Одну тебя ждём". Когда после этого окрика девочка села на раскладушку и опустила руки плетьми, Мария Семёновна подошла в ней и тронула лоб. "Да ты горячая!".

     Спокойная и уважаемая всеми поселковскими медсестра сразу схватила Алёнку за голову и больно нажала за ушами. Девочка вскрикнула. "Паротит, Маша. Я звоню в "Скорую"! И объявляю карантин". - "Ой, боже мой! Дай минутку посижу". - "Не паникуй! Хлорки не нужно. Мыть, обдавать кипяточком..." - "А "Скорая" нужна? Может, мать вызовем?" - "Какая мать? Она что - с больным ребёнком в Покровск поедет? Захотят из больницы выписать на домашний режим - пусть выписывают, но с назначениями и больничным матери. Поняла?". 

     Алёнку посадили на жёсткую кушетку, застеленную белой крахмальной простынёй. Сидеть было неудобно: ноги не доставали до пола, и не было упора спинке. Она попробовала подвинуться ближе к стене, но простынка стала собираться в гармошку, и Алёнка застеснялась. Она ссутулилась насколько смогла и так и просидела до приезда "Скорой". Из коридора доносились шум и громкие разговоры. Няня принесла одежду, сапожки и мешочек, в котором хранились запасные колготки, трусики, маечка и сладости из дома.

     Алёнка понимала, что суета и шум - это из-за неё; но детсадовские люди уже исключили её из своей жизни, отгородили от себя, отодвинули. "Это не наша девочка. Она была нашей, а теперь чужая". Алёнка испугалась. Страшно сидеть в этой холодной, прозрачной и полупустой  комнате. Стеклянный шкаф пугал её колким стеклом, металлические коробочки - металлическим блеском, градусники в пластмассовом стаканчике - холодом и острыми кончиками. Простыня намяла своими складками Алёнкины ножки, но двигаться было тяжело. Пусть уж. 

     В кабинет вошла странно одетая женщина - в белом халате поверх тёплого пальто. Она держала в руках тяжёлый чемодан. "Ну что, свинка?" - "Она самая". - "В другой раз я бы не взяла, но по району осложнения. В "Заре" менингит". - "Знаем". Она полезла Алёнке за уши и нарочно больно нажала на опухоль. Женщина была неприятная: у неё были шершавые руки и лицо в дырочках. Молния на её сапогах не застёгивалась до конца: слишком крупными были икры в коричневых колготах. Алёнка заплакала. Детсадовская медсестра стала её утешать, а эта - нет. Она молча писала, по-хозяйски сев за чужой стол и раздвинув ноги. Алёнку всегда одёргивали дома: "Не растопыривай ноги! Так только хулиганки делают". "Хулиганка!" - догадалась Алёнка. - Она будет курить и драться". 

     Когда Алёнку одели, женщина спросила: "Ну что, готова?" - и сжала Алёнкино плечо. Последний знакомый человек, которого видела девочка, - это была няня, которая уже за порогом попыталась продеть петельку мешочка на Алёнкину руку. "Не надо, - сказала хулиганка. - Там всё есть".

     Ступенька у машины "Скорой помощи" была высокой, и Алёнку подсадили, больно схватив подмышками. Пальто, платье и маечка задрались, обнажив голый живот. Резинки от колгот и рейтуз впились прямо в тело, но заправить в них маечку не было никакой возможности. Алёнке стало неловко, стыдно, противно. С незаправленной маечкой и с такими спущенными рейтузами ходила по посёлку только сумасшедшая Оксана - лохматая и пахнущая мочой девочка с круглым, как будто надутым лицом. Алёнка испытала брезгливость к самой себе. Да и Алёнка ли она теперь? Вернётся ли она, или её забыли навсегда? Куда везёт её эта огромная машина? Кто эта женщина, которая просунула своё лицо в кабину водителя, оставив Алёнке туловище и расстёгнутые молнии на круглых ногах? А мама? А папа? А бабушка с дедушкой? Они ничего не знают, и, значит, тоже забыли настоящую Алёнку. Они представляют себе ненастоящую, которая как будто сидит в группе, играет, смеётся и хорошо кушает. А эту - в чужой машине и неопрятную - никто не знает.

     Остановились. Алёнку сняли как куль и подтолкнули к двери. Тяжёлая дверь открылась, и Алёнка услышала цок и звон: люди цокали по плиточному полу, тележки дребезжали, и звук отскакивал от гладких зелёных стен. "Эй! Приёмный покой!" - громко крикнула хулиганка. "Покой, за упокой, покойник, - вспоминала Алёнка знакомые слова. - Меня сделают покойником и положат в гроб, как бабу Валентину". И Алёнка подумала, что теперь её главное занятие - тренироваться лежать в гробу. А лежать надо тихо-тихо, не шевелиться, не дышать и не открывать глаза. И ручки надо сложить на груди крестиком. Алёнка подняла руки к груди и сложила их крестиком. "Иду, иду, иду!" - причитала бабушка, которая торопилась к ним, катясь как шарик и переваливаясь как уточка. "Ду-ду-дууу!" - отзывались стены.

     Алёнку снова усадили на кушетку. Простыни на этой кушетке не было: она была застелена рыжей клеёнкой, которую подкладывают маленьким детям, которые писаются. "Наверное, покойникам разрешают писаться. Но я не буду". Хулиганка скоро ушла. "Что это за девочка такая смирненькая? Чего у тебя здесь?". И новая бабушка отняла Алёнкины ручки от груди. "Ты, наверное, боишься. Не бойся. У нас хорошо. У нас булочки дают, и печенье дают, и вафельки...". Она открыла белый шкаф, смерила Алёнку взглядом и достала оттуда что-то голубое. Пижама была фланелевая, но жёсткая как бумага, и рукава пришлось отдирать от спинки, а штанины - друг от друга. Тапочки, сваленные на нижней полке кучей, были кожаные, грубые, и больничная бабушка, знавшая всё об этих тапочках, выбрала великоватые. "На-ка. Великоватые. Велико - не мало. Пяточки загнёшь - и хорошо". Алёнке никогда не разрешали загибать пятки у тапочек и туфель, и Алёнка поняла, что теперь она - окончательно вне правил и нормальной жизни. И к тому обстоятельству, что бабушка смяла в одну кучу Алёнкину одежду и унесла её куда-то, она отнеслась равнодушно. Было у неё в прошлой жизни красивое синее платье с вышитым цветком на кармашке - теперь не будет.

     Бабушка взяла её за руку и повела по коридору - длинному, длинному, длинному. Справа и слева были двери, двери, двери, слышались голоса, отовсюду звенело и цокало. Они шли далеко и долго: Алёнка успела забыться и очнуться. "Куда её - в четвёртую?" - "В четвертую". 

     Палата была огромной и пустой. Кровати стояли в два ряда, но занятой была лишь одна: из-под одеяла подняла голову заплаканная и опухшая девочка с тёмными волосами. "Куда её - рядом?" - "Давай хоть через кровать, а то будут мешать друг другу". И Алёнку подвели ко второй от окна кровати, встряхнули одеяло, помогли лечь, накрыли и ушли.

     Больница была старая, земская. Когда-то здесь работал очень известный доктор с бородой и выпяченной грудью, портреты которого висели во всех больницах, поликлиниках и амбулаториях района. Окна были огромными - на всю стену, потолки - до небес, двери - высокими, двустворчатыми и с окошками на самом верху. Алёнка потерялась в этой палате. Дома она любила рассматривать трещинки на побелке, но здесь глаза не смогли нащупать потолок и уткнуться в него. И смотреть в окно было страшно. Дома были маленькие окошечки, и из каждого была видна лишь часть улицы: вот из этого - забор и дерево, вот из этого - дорожка и калитка. Как картинки. А в этом огромном окне чернел лес. Лес, лес, лес, без конца - лес. И серое небо. И всё. Больница-то была земская, построенная на нарочно выкупленном большом участке земли - вдали от города, сёл и деревень. Покровск, конечно, за долгие годы разросся, но до больницы так и не добрался. Новые хозяева больницы с присущей им специфической советской хозяйственностью попытались закрыть окна; но не нашлось таких штор, чтобы его закрыть, и на леске болтались две тряпочки с нарисованными берёзками, которые ничего на самом деле не закрывали. 

     Кровать была железной, пружинной, скрипучей, и Алёнка решила не двигать руками и ногами, закрыть глаза и поглубже утонуть в провисших пружинах. Закрыв глаза, она стала собирать пространство в комочек. Так делала волшебница в телевизоре: махала, махала руками и сгребала красочный мир в свою сумку. И Алёнка стала сгребать, сгребать, сгребать и прятать всё живое, настоящее и цветное внутри - между сердцем и животом. И она добилась своего: живое осталось только внутри, а снаружи - лишь пустое и чёрное. "Совсем это не трудно - быть покойником". Но руки Алёнка не стала скрещивать - устала. 

    Всё, что потом с нею делали, Алёнка помнила смутно. Приходил доктор, слушал и мял её. Приходила молодая медсестра в высокой белой шапке. Она замотала Алёнке голову, а потом давала таблетки и колола уколы. Алёнке было не больно и не стыдно. 

     Соседнюю девочку тоже лечили. Она всё время тихонько плакала, но Алёнке это не мешало. Она закрывала глаза и пряталась в темноте.  Лишь внутри Алёнки, в светящемся шарике, который плавал чуть ниже груди, копошилось что-то живое, но очень-очень маленькое. Что там? Небольшим усилием Алёнка выдёргивала оттуда приятные видения: вот гармошка Эдуарда, вот сам Эдуард, а вот бутылочка "Буратино" с пузырьками, цветастая блузка тётки Натальи, мамины белые туфли, сама мама...

     Стемнело. Потом совсем стемнело. Потом совсем: выключили свет в коридоре. И ощущения Алёнки наконец совпали с внешним миром. Было не страшно, только очень-очень спокойно. Превращение в покойника удивило её своей лёгкостью. 

     И вдруг Алёнка всколыхнулась: сквозь неё прошли какие-то волны и пощекотали ножки, ручки, спинку, заставили открыть глаза. В коридоре зажёгся свет, и послышались голоса. Алёнка приподняла голову. Открылась дверь. Яркий свет бросился в палату и как будто закричал, как клоун в цирке: "А вот и я!". В проёме стояла мама - красивая как принцесса: вокруг её волос образовался венчик, или корона, или светящийся кружок, как на бабушкиной иконе в высоком углу. Мама стояла и светилась.  И ярче всего светилась мамина голова. Мама осторожненько прошла по дорожке света и приземлилась на краешек Алёнкиной кровати. Она не плакала, не жалела, даже, казалось, не грустила. В её глазах прыгала смешинка и была какая-то хитрость. Мама раскрыла свою сумку, достала оттуда яблоки, пакеты, красные Алёнкины тапочки. "Смотри, что у меня есть", - сказала мама и нарочно подольше задержала свою руку в сумке. И она медленно достала оттуда маленький аккуратный кулёчек. Хоп! "Разверни, посмотри", - весело прошептала мама. Алёнка потянула за ленточку, одеяло раскрылось, и там лежал пупсик - в распашонке с кружавчиками и в чепчике. Чепчик был наполовину розовым, а наполовину - голубым; его крошечные тесёмочки были завязаны в такой же крошечный бантик. "Узнаёшь?" - спросила мама. Алёнка узнала: дома в специальном ящике лежали лоскутки. И когда мама или бабушка натыкались на этот ящик, то всякий раз бросали дела, начинали перебирать цветные тряпочки, снова складывали их в ящик и говорили: "Пусть лежат. На память". И Алёнка знала, что многие лоскутки - от её пелёнок и распашонок, которые мама с бабушкой шили для неё маленькой. Она не помнила себя маленькой в распашонках и верила на слово. А блестящее одеяльце - это было мамино свадебное платье, вернее, большой лоскут от него, который тоже хранился в ящике. И платье, которое мама переложила бумагой и спрятала в чемодан, и лоскут от него - светились и переливались: если повернуть так - то можно было увидеть блёстки, а если так - то небывалые листья с крутыми завитушками. 

      Алёнка не поняла, как всё это случилось. Она и не могла: слишком многие подробности взрослой жизни были ей неведомы. Она так и не узнала, как Мария Семёновна боялась, но наконец позвонила маме на работу, как мама бежала к телефону, как она отпрашивалась, но её не отпустили, как после работы мама медленно ехала на автобусе, который так некстати останавливался на каждом перекрёстке, как она бежала домой через железнодорожные пути, огороды и соседнюю улицу, как она искала в куче игрушек бесценного пупса, но не находила, а нашла на тумбочке, за вазой с перьевыми цветами, как выдернула ящик с лоскутами и сразу стала шить, как потом она шла по тропинке между путями на электричку, светя себе под ноги фонариком, как электричка не пришла, и пришлось ждать следующую, как потом она долго ждала автобус №22, который шёл до "Зари коммунизма" и как раз через больницу, как она шла через овраг и кладбище к детскому отделению, как её не пускали, как она просила, как её наконец пустили, но на минуточку... Алёнка и не догадывалась, что весёлая мама даже не знала, как она доберётся домой и ходят ли автобусы из "Зари" в десятом часу вечера. И самое главное: Алёнка никак не могла понять, откуда мама узнала, что ей нужен пупсик, и именно в блестящем одеяле, и именно в этой шапочке - наполовину розовой, наполовину голубой?

     В дверь заглянула дежурная и сказала маме: "Пора". "Да-да!". Алёнке не было грустно. "Я скоро приеду", - сказала мама. Алёнка знала, что мама приедет, и приедет скоро-скоро, что никто её не забыл, и она по-прежнему Алёнка, и все кому надо знают, что искать её нужно не в детском саду, а здесь. А скоро и все родные и знакомые узнают, где Алёнка: и Наталья, и Шурик, и Эдуард с Лидой, и Андрюша с Ларисой, и даже Танька беленькая... 

     "Девочка, как тебя зовут?" - обратилась Алёнка к разбуженной соседке. - "Лена". - "И меня - Лена!". И они уснули.

     Палата оказалась чудесной, и потолок - чудесным! Если подбросить тапочек, и даже со всей силы, то он не долетал до потолка. И окно было замечательное! В него, оказывается, было видно дорогу; и девчонки, облокотившись на подоконник, рассматривали и считали автобусы, грузовики, легковые машины и мотоциклы. Когда знакомые числа кончались, они начинали заново. Девочки болели одной болезнью и не стеснялись друг друга: "Я - свинка. Хрю-хрю! Мы - свинки. Хрю-хрю-хрю!". А когда они чуть-чуть поправились - то вообще расшалились: приходила медсестра: "Где Морозова?", откидывала одеяло - а там Пичугина; приходила опять: "Укол Пичугиной!", откидывала одеяло - а там Морозова!..  

     ...Алёнка росла, и были новые куклы - ещё, и ещё, и ещё. Жизнь была наполнена событиями и новостями, и Алёнка большую часть из них просто забывала. Некоторое время куклы соседствовали с велосипедами, но потом наступила пора велосипедов, ракеток, обручей и тщательно хранимых секретов по изготовлению бит. Потом пришло время тайн и волнений: на сэкономленные от обедов деньги была куплена тушь для ресниц в чёрной коробочке, и на смену "Дневнику дружбы" завёлся "Дневник мнений" с сердцем, пронзённым стрелой, на первой странице...

      Если Лена и анализировала время от времени свой внутренний мир, то искала корни и первопричины совсем не там, где надо. А надо было там, где жило счастье, испытанное ею в четырёхлетнем возрасте. Именно там. Понять это помог случай.

     Лена так и не вышла замуж за Алексея, хотя он был родной, добрый и понимающий. Это "понимающий" придумала мама... 

     А когда однажды ночью, в половине четвёртого, громко зазвенел звонок, и встревоженные родители забегали, шурша словами "Кто это? Ночью? Кто это может быть?", - открылась входная дверь, свет впрыгнул в коридор - "А вот и я!", и в дверном проёме, как в сияющем столбе, стоял Сидельников с нимбом вокруг пушистых волос. Счастье - узнала Лена. Всё понятно - сказали себе родители. 

     Знание о том, как приходит счастье и как оно выглядит, никогда, оказывается, её и не покидало.  

     И вторая истина, добытая четырёхлетней Алёнкой, тоже была усвоена ею на всю жизнь: для того, чтобы быть счастливой и дарить счастье, нужно шить чепчики - розовые с одной стороны, голубые с другой...


________________________________


     ..."Какого х@ра? - взвилась Елена Валерьевна Сидельникова. - С какого перепугу я вчера весь день вспоминала? Тапочки, валенки, свинка, щели на побелке, пупсики эти... В детство впадаю? Вроде не время. Рассказ накатала - упасть не встать! Сю-сю-сю, сю-сю-сю! И как завернула: детство, счастье, матрица, шить люблю! Дайте ножик, дайте вилку... А это, кстати, из частушек Эдуарда!"...

     "Нет, рассказ - это хорошо. Вспомнила. Очень многое забыла, а теперь вспомнила: резиновые сапожки с зайчиком, варежки на резинке, альбом с космонавтом... Нет, всё-таки хорошо!"...

     "Нет, это странно. И смешно. Очень смешно. И глупо!"...

     "Как всё-таки легко написать рассказ. Где захотел - оборвал и подвёл мораль. "Счастье есть!" - подумал Сидоров и весёлой походкой направился к публичному дому"; "Любовь - это главное в жизни!" - подумала Агнесса Писеголовец и прыгнула с башенного крана"; "Заложенный в детстве опыт определяет жизнь", - подумала мадам Сидельникова и...". Что "и"? А если определяет?"...

     " А почему я вспомнила именно сейчас? Подвожу итоги жизни? Надо вспомнить, вспоминала ли я детство раньше. Точно, вспоминала. Фуууу, отлегло! А ещё было десятилетие выпуска, и все тоже вспоминали, вспоминали... Нет, надо успокоиться. Что это я, в самом деле?"...

     "Нет, это всё-таки пугает: всех покойников вспомнила. Хотя... Вон история - наука о мёртвых, и ничего". Елена Валерьевна вспомнила своего преподавателя истории, который интересничал и начинал свои лекции пугающим сообщением о том, что учебник по истории - это "книга мёртвых". "Жив ли он? Тьфу ты!"...

     "Ты детство вспоминаешь?" - спросила она мужа. - "Вспоминаю". - "Часто?" - "Нечасто. Ты список пиши - я скоро поеду". "Здоровая психика, за что и люблю"...

     "Нет... В церковь что ли сходить или анализы сделать?"...

    "Как там, как там? Инка научила... "Обся! Руся! Пиро! Гами!". И-ди-от-ка старая!.. А как, кстати, пела тётка Наталья? Вспомнила: "Вика с чечевикою, / Чечевика с викою. / Подержите ридикюль - / Я пойду посикаю". Нет, надо ещё повспоминать. Не на один рассказ хватит! А частушка-то эта - не иначе как народный ответ на хрущёвские выверты, как и с кукурузой". И Елена Валерьевна вспомнила бесконечное сиреневое поле: цеплячие листья прилипали к Алёнкиным гольфам, залезали в мамины шлёпанцы, а они шли куда-то, шли...